Все заключенные показались Колесникову вначале на одно лицо. И оно было землисто-серое и как бы треугольное от худобы.

Когда Колесников сообщил соседям по блоку последнюю новость: двадцать первого марта наши высадили десант в Эстергом-Тат, рты его слушателей раздвинула не улыбка и не подобие улыбки, а скорее судорожная гримаса радости, почти уродливая, тотчас же стертая пугливым движением ладони.

Какие-то иконописные лики, а не лица! Однако без самодовольного выражения святости. И без нимбов. Здесь вместо нимбов полагаются шутовские полосатые шапки. Одежда тоже полосатая. Будто тень от тюремной решетки пала на одежду и навсегда приклеилась к ней. (Куртку и штаны заключенные называют «зебровой шкурой», нищенские башмаки на деревянной подошве — «стукалками».) Еженедельно в лагере происходит нечто напоминающее выбраковку лошадей. Заключенные выстраиваются на плацу в одну шеренгу, а мимо, не спуская с них взгляда, неторопливо двигаются лагерные врачи. То и дело раздается окрик; «Номер такой-то! Три шага вперед!» Номер такой-то, живая мумия, делает три шага на подгибающихся ногах. Надзиратели рывком подхватывают его-под руки и уволакивают прочь.

Вот почему население Маутхаузена не увеличивается, хотя сюда, почти без пауз, доставляют новые и новые партии заключенных, — преимущественно из эвакуируемых лагерей на Востоке.

В Маутхаузен Колесникова привезли в конце марта, уже после побега группы военнопленных, которые, раздобыв оружие, провели форменный, по всем правилам, бой с охраной.

Горько жалел Колесников о том, что не попал сюда раньше. Хотя бы умер с оружием в руках.

Лагерь вслед за репрессиями после побега словно бы покрылся пеплом. Но, быть может, еще тлеют угли под пеплом?..

С нетерпением всматривался Колесников в лица своих соседей по блоку и товарищей по работе на каменоломнях, куда он был направлен сразу же по прибытии в Маутхаузен.

Он не знал, что и к нему присматриваются, взыскательно взвешивают: надежен ли, годится ли? Группы Сопротивления в Маутхаузене продолжали бороться.