Сейчас Колесникова подвесят за связанные за спиной руки так, чтобы ноги его не доставали до земли. Слыша хруст своих суставов, он будет мучительно тянуться и тянуться к земле. А Конрад, многообещающе улыбаясь, поднимет с пола бич или плетку-девятихвостку и…

Все это пришлось испытать Герту на глазах у Колесникова.

Видимо, Конрад уже вошел в подлый палаческий азарт. Замучив до смерти одного заключенного, с удвоенной энергией примется за другого. Обстоятельно, всерьез, по-настоящему! Все, что делали с Колесниковым до сих пор, можно назвать лишь поглаживанием. Но столб — это конец! Порванные связки, суставы, отбитые девятихвосткой почки — конец.

— Ну-с! Продолжим, Конрад!

— Прошу еще минутку, штурмфюрер. Жажда… Разрешите?

От группы людей, одетых в черное, отделилась фигура.

На ней фартук, очень длинный, кожаный, как у кузнеца. Мелькнув перед Колесниковым, фигура вышла из поля его зрения. Слышны позвякивание графина о стакан, бульканье. Кто-то пьет, шумно, длинными глотками, как лошадь.

Колесников облизал губы. Несколько капель осталось на них после того, как обдали из лохани водой, приводя в чувство. Его тоже жжет жажда.

Имперский мост! Конечно, он спутал застенки. Это в Австрии, а не в Венгрии. Со времени первых допросов прошло около трех недель.

Пространство, которое стискивало его в венгерском подвале, раздвинулось в Маутхаузене, но в общем-то ненамного.

Вот что представляет из себя один из лагерей, входящих в состав Маутхаузена. Плац утрамбован ногами до звона. Шеренги конюшен приспособлены под жилье. (В просветах между ними виден Дунай.) Вокруг колючая проволока — в шесть рядов. (Обычно она под током!) Ров шириной до четырех метров. И через каждые пятьдесят метров сторожевые башенки-вышки. (Там, под навесом, у пулеметов и прожекторных фонарей нахохлились эсэсовцы в касках.) А по ночам лагерь опоясывает еще и собачий лай…